Димарг Узольцефф

О сборнике рассказов
“Столкновения со скотомассой
в ходе окончательного оненорманивания”.

В сборнике – сто двадцать рассказов, написанных от первого лица. Здесь я помещаю несколько из них. С первых строк любого из рассказов видно, что их автор не совсем нормален, как и подобает большому художнику…

Димарг Узольцефф

Из сборника рассказов
“Столкновения со скотомассой в ходе окончательного оненорманивания”

В Лялёга – верую!

Арсений привёл мне очередного национал-патриотически настроенного остолопо-идиота, одного из тех, кто слушает “А не пытайся нас погубить, а дай нам токмо в туалет сходить!”. Это был социально-политический дурак многоразового использования, один из тех, кто думает, что “кто владеет информацией, тот владеет миром“.

Дурак многоразового использования долго и вдохновлено рассуждал обо всём. Это была докучная известная песнь об общепринятых у русских всечеловеческих дурачков абстракциях. На любом месте его речи его можно было бы прервать и далее всю речь слово в слово закончить самостоятельно. Была эпоха, когда выкрики на площадях назывались “политикой“ и по всей стране тысячи неприкаянных простофиль годами повторяют эту чепуху. В конце концов, он закончил свою речь и с честными глазами стал слушать меня.

Моя речь… Помню слова какого-то классика XIX или начала XX века: “Французский литературный язык – это сухость, блеск и отточенность”. Вот примерно такой же была моя речь. Я говорил о народе, о перегное, о сраме.

Национал-патриот, потрясённый услышанным, уже на ослаби, приглушённо и совершенно обречённо произнёс:

- Надо верить в Бога… Вы верите в Бога?

- Конечно, нет! А вы верите в Бога?

- Конечно!

- А я верю в Лялёга, – отвечаю.

- А что такое Лялёг?

- А что такое “бог“? Я серьёзно спрашиваю: что такое “бог“? Знаете, в чём разница между вашей верой в Бога и моей верой в Лялёга? Разница в том, что – что такое “бог” – никто из вас в принципе не знает, а я, верующий в Лялёга, что такое Лялёг – знаю. То есть у меня уже перед вами преимущество! Или вы думаете, что вы верите в бога больше, чем любой нормальный террорист? Да вы в сравнении с террористом – атеисты, безбожники и богохульники! Вы все – роботы, зомби. А самое страшное то, что вы все верите в бога! Это – самое страшное! Сейчас в бога верят только роботы! Что такое бог, вы не знаете ни телом, ни душой, ни духом, но зато вас научили произносить фразочки дурацкие! Вы можете объяснить, что такое бог?

- Это энергоинформационная сущность.

- А таракан – это не энергоинформационная сущность?!!

- Бог – это энергоинформационная сущность высшего порядка. Это творец вселенной.

- Вы серьёзно так думаете?!

- Да…

- Это интересно: в вашем мирке всё так просто…

- Почему в моём?.. Недаром же князь Владимир именно христианство выбрал…

- Именно!!! А вас никогда не удивляла вся абсурдность самой постановки вопроса: был какой-то полурусский дуралей князь Владимир; что-то ему ударило в голову и он поехал за тридевять земель выбирать религию! Зачем? Куда? Мир абсурда! Вдумайтесь: “поехал выбирать религию“! И, главное, выбрал! Как в мультике. Или вы всерьёз думаете, что у нас до князя Владимира не было своей религии?! Да, выбрал на нашу голову! Это было сугубо политическое решение! Почему вы считаете его правильным? Вы об этом когда-нибудь думали дольше нескольких секунд? Уверен, что нет! Вы всё принимаете на веру как бога! То князь Владимир, то Пётр Первый!.. …И весь этот шизофренический бред называется “историей”!..

- Позвольте, христианами являются миллионы людей!

- Это вам бабушка сказала? Сразу надвое?

- Да это вроде бы… общеизвестно…

- Я не считаю, что скотомасса имеет какое-то отношение к христианству… От христианства осталась голая социальная этика. Христианство уже две тысячи лет уничтожается уродами-христианами. Это вообще не религия! Хотя миллионы людей жаждут именно религии! И христианства почти нет именно потому что нужна религия, а не христианство. Христианство – это церковь.

- Да? И что, есть разница?!

- Есть. Вы вообще, русский язык знаете, или вы – националист? Есть Христос. Это человек. Есть вера. Это временное состояние… нет, не души, а сознания.  Есть христианство – это религия. Есть церковь – это социальный институт, финансовая организация.

- Ну… Да… так для вас Христос – это человек!!! Может быть, он – сын Божий?!!

- Он для вас сын Божий. Потому что вы отупорылились до того, что верите в бога. А для меня он – человек потому что он не более сын бога, нежели я. Просто отцы у нас, мягко говоря, разные…

Димарг Узольцефф

Из сборника рассказов
“Столкновения со скотомассой в ходе окончательного оненорманивания”

Ненормально-ненормной сызмлада

Мне мама завсегда говорила: “Не старайся быть более ненормальным, чем ты есть!”. Но я знал, что она – женщина, а, значит, – дура, поэтому совершенно не слушался её. Большая часть мальчиков примерно с шестилетнего возраста питает большие сомнения по поводу здравого смысла своих мам, ссылаясь на то, что “а с бабы что возьмёшь?”. Одно из главных оскорблений уже в младшем школьном возрасте – это когда мальчику говорят, что он “как баба”. Поэтому свою мать я считал полной дурой и всячески старался не вляпаться в вонючую бабскую жижу гнойного быта. Приходилось вечно спасаться от бабья, гнилья, нытья и шмотья.

Помню, когда мне было семь лет от роду, мы с мамой пошли к её подруге в гости. Подруга сидела на табурете, как-то неуклюже разведя ноги под летним платьем. Ноги у неё были толстоватые, рыхлые и загорелые. Но я был чистым летающим ребёнком, поэтому её ноги казались мне не “толстоватыми, рыхлыми и загорелыми”, а глупыми, безнравственными, бездушными, несвободными и рвотными. Уставившись в одну точку, она жрала кусок колбасы. Увидев такое, я стал напрягаться и сдерживаться, а они сидели и разговаривали. Мне хотелось эту бабу расстрелять. Что-то произошло (что именно – не помню), она меня невзначай чем-то подстрекнула и напряжение сдерживания естественных эстетических чувств тут же превысило критическую планку. И вот тогда я совершенно сознательно и полностью себя контролируя, закричал: “Ду-ура-а!!! Ду-ура-а проклятая!”, что-то кинул в эту бабу и побежал прятаться куда-то в тёмные углы её прихожей. Такое со мной было первый раз.

Потом мы возвращались домой. Тот советский мир был совсем другой: в городе по вечерам пахло цветами и дул чистый свежий ветерок как в Зурбагане, и смеркалось… Цвели петуньи и львиный зев. Мама стала отчитывать меня за то, что я её опозорил и что ей стоило больших усилий оправдываться перед подругой, доказывая ей то, что я, её сын, – всё-таки нормальный. Я тоже себя к семилетнему возрасту чувствовал достаточно взрослым созданием и мне тоже было стыдно. Но при этом я был до того счастлив, что ничего не слышал и наслаждался дурманом свободы. Я кивал и жалел о том, что раньше я слишком часто сдерживался, а стоило бы их всех… Что “их всех” – я к тому времени ещё не определил, но слово “уничтожать” тут не совсем уместно, скорее – “карать”. Хотелось карать. Хотелось загнать вонючее выродское пузатое бабьё в деревянную клетку и поджечь её, и безудержно хохотать, вдыхая весенний ветер и гарь копчёного сала.

Бабья, глядящего в одну точку и жрущего вонючую колбасу – тьмы.

К десяти годам своей жизни я окончательно понял, что “они все” – скоты. Когда я был в четвёртом классе средней школы, к нам устроился работать молодой учитель математики. Он проработал… ну, от силы месяц. Я был поражён: это был человек. Это был почти первый человек в моей жизни после того, как в шестилетнем возрасте я посмотрел фильм “Семнадцать мгновений весны”. Таким образом, было как бы два человека: Тихонов-Исаев-Штирлиц и молодой учитель математики. И всё.

Димарг Узольцефф

Из сборника рассказов
“Столкновения со скотомассой в ходе окончательного оненорманивания”

Как я участвовал в выборах

Однажды от нечего делать я решил поучаствовать в выборах в Государственную Думу в качестве кандидата в депутаты. Собрал примерно шесть с хвостом тысяч подписей, сдал. Вопреки предсказаниям, кривляко-да-ну-чо-там-и-зачем-там и зубоскальствам, меня зарегистрировали.

Пришло время раскрыться. А меня кто знает? Да никто, кроме кота Азатота. Ну, - думаю, - была ни была, надо блеснуть ножом на солнечном морозце. Первую благородную мысль о том, что плакаты должны быть наполовину на немецком языке и призывать к созданию концлагерей для русских свиней, я в конце концов с сожалением отмёл. И решил первым делом заявить о своей мощи и тем самым напугать соперников. Как тут быть? А у меня пальцы на руках такие… птичье-куринные по своему характеру, поэтому я взял себе игровое имя “Коршун”. И на предвыборных плакатах над общепринятой сухой чепухой так и написал большими буквами белым по чёрному: “Коршун – птица редкая”. Этого мне, конечно, показалось мало, поэтому для пущего устрашения я придумал себе лозунг: “А мне любая рожа, рожа – по колено, а мне любое рыло, рыло – по плечу!”. “Вот”, - подумал я, - “С таким лозунгом мне уже ничего не страшно, тут ведь либо пан, либо пропал, а мне терять нечего кроме думок, которыми я богатею”. Также я решил смастерить большое рыло, которое было бы мне строго по плечу и возить его с собой на встречи с избирателями для наглядности…

После всего этого, когда плакаты уже клеились, встала задача нахождения общего языка с избирателями. Это само по себе сложно. Но не для меня. Покумекав, я написал обращение кандидата к избирателю в стихотворной форме и сделал отдельные плакаты по этому поводу. Обращение было такое:

Мы повенчаны дурацкою судьбой.
Нас авосьная паскуда повенчала.
И у этого гнилья для нас с тобой –
Ни конца, ни середины, ни начала.

Но и на этом я не успокоился. Я придумал яркий образный плакат, где я отгоняю от кормушки вороноподобных других кандидатов в депутаты по этому же округу, коих, кстати, было без меня двенадцать, при этом на плакате я кричу: “Кыш, кыш, окаянные! Кыш, ироды-иуды, кыш!“, а внизу была ещё и приписка: “Ироды, ироды, ироды-иуды. Ироды, ироды, ироды-паскуды. Ироды, ироды, мы вас уважаем, а зачем вас выбирать – мы, увы, не знаем”.

Как меня воспринимают другие кандидаты в депутаты, меня принципиально не интересовало. Я – создатель и носитель идиоаквизма, поэтому у меня не логика, у меня – шмогика. И именно потому, что “по мне психушка плакала”, меня сначала зарегистрировали, а потом ещё и не сняли с выборной гонки. Шмогика помогла.

Пришёл день выборов. Не смотря на то, что мой бюджет был однозначно на последнем месте по объёму и у меня напрочь отсутствовал какой бы то ни было административный ресурс, из тринадцати мест я занял четвёртое. То есть объективно это было первое место: меня якобы “обошло“ только три человека: административное мурло, которое должно было обойти в соответствии с законами игры, второй – очередной стандартный пришибленный миллионер, зачем-то спустивший на выборы целое состояние и третий, конечно, коммунист, за которого униженная и оскорблённая славянская шантрапа голосовала автоматически. Ну, и потом, следом за ними – я, идиоаквист.

Какова мораль сей басни? А проста: “рабы” – это всего лишь оболочка этих существ. Это то, что фиксируют всякие социологические исследования. Но помимо этого есть ещё и внутренняя реальность, многотысячелетняя кровь, затоптанная мифология, полупотусторонние духовные чаяния и прочее, то есть всё то, с чем когда-то разговаривал Владимир Ильич. Всё то, что не фиксируется дегенеративными соцопросами образованных полуживых тупиц. И эти душевные призрачные скопища вопиют о том, что рабы-заключённые нуждаются всё-таки не в родных блевотных пузатых вертухаях, взращенных в стенах их родной тюрьмы, а в глотке свежего воздуха…

Димарг Узольцефф

Из сборника рассказов
“Столкновения со скотомассой в ходе окончательного оненорманивания”

Ометафизичевание в вихрях весны 

Проснувшись утром, я решил, что надо срочно кому-нибудь пожелать здоровья и счастья. Даже чеснок есть не стал. Не найдя топора, я достал из-под подушки мотыгу, хотя это была не мотыга, а приспособление для починки обуви, одел пиджак и вышел на улицу.

Выйдя, я, конечно же, тут же купил мороженое. Одному есть стыдно, а угостить некого, а тут же ж ветер дует и что-то цветёт-цветёткает. Подошёл я к девушке и гутарю: “Хоть мотыга моя маловата, так зато я душою велик!”. Девушка молчит, меня рассматривает. Встал я на четвереньки и за ногу её зубами – хвать. Она от меня – шасть, а я за ней. Все на нас смотрят, рады за нас. “Вот”, - думают люди, - “Вот настоящая любовь, не то, что у нас, грешных”. Мороженое я, таким образом, потерял, пришлось покупать новое. Купил и решил сразу девчине какой его в рот засунуть. Высмотрел я соответствующую девчину, подбежал и говорю ей: “Рот! А-а-а! Открывай!”. И сую, сую ей мороженое в рот. Она сопротивляется: понятное дело, первый раз сложно, они ж как дети малые, всему учить надо. Не получилось. Вижу – автобус едет. Едет медленно, а в нём – девка сидит, на меня смотрит. Подбежал я к автобусу и ррраз! – как дал этим мороженым в стекло в место её рта, как дал! Испужалась девка-то, отпрянула от стекла, отскочила. “Как же ж так?”, – думаю, - “Это ж надо, мороженым уже никого угостить не могу! Дожились! Что же делать?”. Решил я мороженого покупать сразу по десять штук. Купил и бегу по улице. Вижу девицу – и в рот ей мороженое – ррраз! И дальше бегу. Второй девице – ррраз! Так все десять и раздал.

Раздал и вспомнил: “Мотыга!” и только в это время заметил, что нижняя металлическая часть обувницы у меня под подбородком из-за рубахи выглядывает, причём так, будто у меня голова на ней и лежит. Так и поплёлся я домой не солоно хлебавши. Пришкандылял, а весна так и пахучит сквозь окна, так и пахучит. Аж нестерпимо. Аж бередит всё внутри, прям хоть снова выскакивай счастья желать. Тогда гыкнул я да занавесил окна чёрными занавесками, лёг и запел: “Объиудились лялёньки, объиу-ди-лись!… Нерычащ? Нерычащ! Тралялящ? Тралялящ!”.

Грустно.

Димарг Узольцефф

Из сборника рассказов
“Столкновения со скотомассой в ходе окончательного оненорманивания”

Состоявшийся дурбалай

За три месяца до выборов мы с Ротозеем наткнулись на очередную мертворожденную политическую партию, где, конечно, уже плотно скопились местные антропологически неадекватные уродцы, годами переползающие из партии в партию как глисты из одной кучи навоза в другую. Ротозей познакомил меня с главой её регионального отделения. Это был молодой и уже пузатый дурбалай с круглой крупной головой. Родился он в такой семье, что он быстро состоялся и был, соответственно, “состоявшимся“. Конечно, он был состоявшимся не как личность: как личность это был убогий земной ноль. Состоялся он социально, следовательно, главными его качествами были самомнение, спесь, активность, наглость, глупость.

Однажды мы встретились втроём: я, Ротозей и состоявшийся дурбалай. На определённом этапе разговора, дабы дать понять состоявшемуся дурбалаю, что я о нём думаю, я, по своему обыкновению, снял туфель, затем носок, по-хозяйски вытряхнул носок, понюхал его, снова всё это одел и как ни в чём не бывало, подключился к продолжению разговора…

Наши отношения с этой гадюшной партией, слава Богу, не состоялись.

За месяц до дня выборов я снова по какой-то документной мелочи забрёл в их предвыборный штаб. Обстановка была хабалистая, тюремная. Антропологически неадекватные уродцы пришибленно суетились и нервно ругались. Царил нормальный всеобщий невроз. В самый напряжённый момент основательный состоявшийся дурбалай, красный и изуродованный ощущением сверхответственности своего положения, не приходя в сознание от собственной важности, многозначительно произнёс: “В Госдуму мы пройдём! Это однозначно! Этот вопрос закрыт! Мы в пятёрке лидеров! С сегодняшнего дня мы все работаем в режиме круглосуточного взаимодействия!!!”.

Эта сцена произвела на меня сногсшибающее впечатление. Можно сказать, она меня добила. Крах веры в человечество был таким, что мне надо было срочно схватить книгу об СС и наслаждаться её содержанием… А вот если под конец ещё и прослушать запись обращения фюрера к СД и СС, то я исцелился бы аж на целые сутки. Сдерживая разъедающее меня омерзение, я вышел и на вонючем грязном автобусе поехал в наш штаб.

Я приплёлся к Ротозею на кухню и сел. Он как обычно курил и разрушал свои кости кофеем, не вылезая из напряжённых дум. Между нами состоялась такая беседа:

-          Око, ну, что?

-          Этих проклятых дегенератов надо убивать, - устало пробормотал я.

-          Это понятно, что с движением? Они, вообще, шевелятся?

-          Эти моральные уродцы всё профукают. Их крах будет полным. Полным. Я отвечаю за свои слова.

-          Согласен. Он не пройдёт. Он глуп, надут и спесив.

-          Скажи, тебе не хочется удобрять ими землю?

-          Нет. Мне хочется обмотать их колючей проволокой, подвешивать и сжигать.

-          И при этом можно стрелять в них горячими стрелами! Они так накачали общество злобой, что это и есть – счастье.

Через месяц наступила послевыборная ночь. Потом послевыборный день. Многозначительный состоявшийся дурбалай с несуразным мальчишечьим гонором, истратив нечеловеческий, по-бандитски огромный капитал на выборы, набрал чуть более нуля процентов голосов и в третий раз никуда не прошёл.

Однако в Думу прошло много других механистичных, хорошо наворовавшихся полулюдей.

Обсуждая выборы, один мой внутрипартийный товарищ, здравый белый расист, смачно произнёс: “Я жду-не-дождусь, когда, наконец, придут китайцы или мусульмане и сметут эту проклятую осточертевшую гнилую систему!”. “Китайцами или мусульманами должны быть мы” – промолвил я, совершенно не веря ни единому своему слову…