Я сидел дома один-одинёшенек и думал о гаввахе и хаосе, о возрождении RAF и о женщинах. Потом очень гордо и артистично стал себя жалеть и даже расплакался, причём плакал на редкость высокомерно. Ну, разве ж можно быть таким одним-одинёшеньким? Когда я уже рычал и лупил себя по лбу, чтобы выбить хлюпенькие супы обломовщины, в дверь постучали.
- Кто там?
- Суровые вихри гражданства! – донеслось издалека.
- А, суровые вихри войны? Да? Которые слышнее, чем вчера?!
- Они самые!
И, что бы их спугнуть, я стал кричать: “Убили! Убили!”. И они ушли.
…С тех пор, когда в дверь стучат или звонят, я завываю: “Уби-и-ли-и-и! Уби-и-или-и-и!!!”.

.

Ночью я захлопнул книгу о Творце и Великой Мечте и представил себе костры и равноденственную бурю. Стало жарковато.

“Нет, уж лучше вы к нам!” – заявил я и откинулся на спинку стула, торжествуя победу.

Вдруг среди ночи я взвыл: “Люльки! Люльки лялёнистые!” – и испугался этого крика, и пустился бежать. Бежал с четвёртого этажа, через улицу… Очнулся в незнакомом месте, перевёл дух и решил побриться, а лезвий-то нет! И денег нет. Пришлось топать три километра до остановки электрички, ехать в лес и думать о дальнейшей судьбе.

Характер человека, дескать, можно узнать по тому, как он ест. Ну, возможно. Я с этим не спорю, я спорю только с Небытием, разлитым в людской биомассе. А ем я так: беру кусок варённой баранины и подфутболиваю его ввысь, к Солнцу. Хватаю лопату и падающий вниз кусок мяса выбиваю лопатой горизонтально, плашмя в сторону, в стену. Мясцо ударяется о стену и падает на пол. После этого я его не ем, никогда. Я вообще не люблю мяса: у меня вторая группа крови, да и поджелудочная барахлит, я уж не говорю об убойности, токсичности и Прародине… Таков процесс. Таков мой характер.

Было жарко. Я сидел дома и чесался. Временами я выкрикивал: “Дурак!”, будто бы рядом со мной был дурак. Но дурака не было. И я решил во что бы то ни стало найти дурака. Но, как кто-то сказал: “Только в сердце своём, где тебе ещё бога найти?”. Дурак не равен богу. Поэтому я высунулся в окно и, хохоча, заорал про себя: “Се-е-ердце-э-э, тебе не хочется покоя-а-а, Се-е-ердце-э-э, как хорошо-о на свете жи-и-ить!..”.

Я сидел дома и смеялся. Временами, переставая смеяться, я посмеивался. Вдруг позвонил телефон. Схватив трубку, я в неё проорал: “Знаем мы хрюшачьих и ляльных, знаем!”, и повесил трубку. После этого я выпучил очи и заорал: “Так я ж хотел заниматься гостиничным бизнесо-о-ом!”. Этот, неожиданный для меня самого крик о гостиничном бизнесе произвёл на меня такое впечатление, что я, сравнив людей с кукурузными волосьями, схватил торчащий из стены топор и кинулся на улицу. На улице я вспомнил о существовании в этом мире женской жижи. Но девки всё равно бегут от меня как чёрт от ладана, поэтому я, огрустнувшись, вернулся домой.

С утра я задался вопросом: а чем расхохоченность нервной системы отличается от расхохотанности души? Но я не додумал, ибо мне показалось, что один из потомков Иуды, вооружившись беллетристикой дегенерата Фрейда, с помощью психотронного аппарата пытается проникнуть в моё подсознание, надсознание-то ведь этим земным упырям не доступно… Уловив сию угрозу, я почти инстинктивно взвыл: “На море, на окияне, на острове Буяне…” и далее в том же духе. И морок прошёл. С тех пор я хожу по городам с надписью на майке или куртке “Schutzstaffeln”…

Закончилась психохаотическая невтерпёжная котавасия и я стал думать о люльках лялёнистых. Да, о чах-нерычах, о нерчащих, ляльных, хряхрёнистых. И вскочил и ринулся опрометью из комнаты, но врубился в дверь и желание разбилось вдребезги. Вот так. Забыл открыть дверь: думал, что мир изменился, и двери теперь можно не открывать. Вчера я решил бегать не останавливаясь. Решил изменить своё бытийное положение в общей иерархии. Принял бой. Но почему? Почему, если небо души другого цвета – надо открывать дверь, из комнаты выходя? Почему, если сад внутри расцвёл – надо мыть ноги и шею? Почему иногда хочется есть и спать? Я не хочу отныне есть и спать! Если идиоаквизм и Благая Весть - почему стены не меняют своей формы? Пристали дурацкие сгустки материи. В небеса – с писаной торбой? Если болит живот – то отменяются небеса?

Я ехал в автобусе. Все молчали. Я не хотел – честно! – я не хотел рычать, но я зарычал и тут же залаял. Как гром среди ясного неба.
Ничего, переживём.
Нехорошо, конечно…

Я лежал в мутном бессоньи. И вдруг родилось. Что родилось – я так и не понял, но встал на четвереньки и забился головой о закрытую дверь.
Её вдруг резко открыли, но меня уже не было.